.

И.А.Потапов о происхождении якутского чорона.

Вся якутская праздничная посуда и утварь предназначены для обслуживания Ысыаха.  Исторические предания и мифология якутов появление Ысыаха связывали с именем их легендарного родоначальника Эллэя, одинокого, не знавшего родителей, предприимчивого мастера на все руки.  Эллэй, говорится в преданиях и мифах, первый устроил Ысыах и установил религиозный культ в честь «светлых божеств», первый изобрел кумыс и посуду для него, так же, как первый построил урасу, заменил костяное оружие деревянным, изобрел дымокур.

Необходимо отметить, что, пожалуй, ни у одного из тюркских народов кумысная посуда так щедро не украшалась, как у якутов. Это связано с той большей ролью и значением, которые придавались на Ысыахе коню: ритуальный обряд ытык дабатыы (жертвоприношение лошади), обвязывание кумысных чоронов пучком конских волос, спяциальное посвящение – алгыс в честь покровителя коня (скота) Джесегея и т.п.

Уже сама семантика слова чорон (чороон) указывает на него как на сосуд-кубок, который при пользовании поднимают кверху, иначе говоря, держат торчмя. Чорон и  происходит от слова чорой, чорот, означающего: держать торчмя, заострять, вытягивать, напрягать.  

Интересно заметить, что в архаических возвышенных оборотах речи слово чорон  часто упоминается не самостоятельно, а с сопутствующими ему другими названиями: айах, ымыйа, т.е. чорон айах, чорон ымый’а. В подобном сочетании слово чорон воспринимается как служебное по отношению к остальным словам, как конкретизирующее их содержание.   И наоборот, айах и ымы’йа в свое время заменяли слово чорон как обозначение кумысного сосуда.

Айах восходит к общетюркскому аяк. Это слово означает чашу более или менее обычной конструкции, предназначенную главным образом для питья кумыса. Аяк изготовляли долблено-резной техникой и украшали довольно скупым резным орнаментом. Однако можно полагать, что якутский айах не только семантически, но и в полном смысле генетически был связан с тюркским аяком. И вначале он, видимо, был далек от конструкции чорона.

Говоря о том, что кэриэн  ымый’а имеет плоское дно, Линденау, конечно, имел в виду сосуд, изготовленный не долблено-резной техникой, а путем пригонки к обечайке дна из другого древесного куска, т.е. в данном случае он разумел собственно ымый’а.  Последнюю, если она была небольших размеров, якуты обозначали другим, также имеющим древние общетюркские истоки, словом – матарчах.  

Отсюда вывод: древнейшая якутская деревянная кумысная посуда якутов в двух ее видах – цельная долбленая и со вставными донцами – не имела вертикальной конструкции.  Иначе говоря, сосуд типа кубка появился у якутов на сравнительно позднем историческом этапе, но, видимо, ранее XVII века. Среди археологических памятников начала XVII века, которые ретроспективно могут обьяснить явления и XVI века и даже более раннего периода, он уже встречается. 

С появлением чоронов смысл слова айах начал тускнеть в народной памяти. Айахом стали называть только большие или сугубо ритуального значения кумысные кубки; слово «чорон» стали относить к кубкам средней величины, кроме того появилось производное от чорон слово чорохой, относящееся к маленьким кубкам средней величины, кроме того появилось производное от чорон слово чорохой, относящееся к маленьким кубкам индивидуального пользования.

Название маленькой ымый’а – матар (матарчах) имеет, как уже говорилось, общетюркскую основу. Согласно В.В.Радлову, по османски матара означает прикрепленный к седлу мех для воды, матараны – водовоза при караване. Не сталкиваемся ли мы здесь с фактом перенесения на якутский деревянный матарчах – сосуд для жидкости названия кожаного сосуда южных тюркоязычных нородов как свидетельство былой определенной генетической связи между ними. Вполне допустимым может быть также предположение о том, что в древности у самих якутов матар как сшитая из кожи дорожная принадлежность могла бытовать и в качестве личной сумки.  

Племена бронзового века Якутии имели культурные связи со степными областями Южной Сибири, Забайкалья, а также Китая.  В частности, об этом свидетельствуют  найденные на территории Якутии обычные «скифские» бронзовые котлы, в свое время широко распространившиеся по всему громадному пространству степных областей Восточной Европы и Центральной Азии.  Как полагает А.П.Окладников, они были изготовлены степными мастерами или же отлиты в подражание их изделиям по завезенным образцам. Окладников полагает также, что форма «скифских» котлов определенным образом сказалась на сложении конструкции и формы якутских чоронов.

Очевидно, не была исключена возможность подражания бронзовым котлам и в более дешевом материале. В частности, могло иметь место миниатюрное воспроизведение  котлов в дереве. При этом в известной мере могла трансформироваться древнейшая разновидность якутской деревянной посуды – долбленая чаша-айах. Такую версию мы выдвигаем, исходя из анализа чорона, принадлежавшего Чагану Этюку.     

А.П.Окладников утверждает, что чороны «представляют исключительное достояние материальной культуры якутов.  Таких сосудов нет сейчас ни у одного другого народа в мире». Местную основу чоронов он видел в их форме, и в их орнаментике.   «Орнаментация чоронов, - пишет он, - в основе такая же, как и на уже знакомых нам глиняных сосудах из поселений раннего железного века Якутии… Что касается формы чоронов, то резервуар их полностью повторяет форму круглодонных удлиненно яйцевидных глиняных сосудов раннего железного и бронзового веков с их характерно расширенной нижней частью и суженным венчиком. Похоже на то, что к древнему круглодонному сосуду, сохранившему старую композицию узора, лишь добавили коническое, как у скифского котла, днище.

Вполне возможно, что якутские чороны возникли в результате своеобразного скрещения местных форм круглодонных сосудов, покрытых зональным орнаментом из выпуклых валиков, и заимствованной формы скифского котла с его высоким коническим поддоном.  Это, всего вероятнее, могло произойти в конце бронзового или начале железного века. Т.е. это могло произойти  задолго до образования якутского народа и его культуры в их современном виде».

А.П.Окладниковым обьяснен лишь один из путей формирования якутских чоронов. Дело в том, что одновременно могла существовать и другая линия, истоки которой обнаруживаются в древнейших разновидностях местной деревянной и берестяной посуды самих якутов. Форма деревянного котелкообразного кубка, в основу которого была положена идея подражания бронзовому «скифскому» котлу, могла быть соединена с формой деревянной кумысной ымый”а или же берестяного бедра ыагас, применявшегося для хранения кумыса.

Вначале слияние форм сосудов происходило, по всей вероятности, механически, в результате чего они выглядели эклектичными, лишенными необходимой цельности и гармонии. В этой связи надо сказать, что тулово архаических чоронов посередине обязательно имело довольно крупный заостренный пояс, функция которого была, скорее всего, конструктивная; это была линия стыка верхней и нижней частей сосуда. Характерно и то, что у большинства архаических чоронов этот средний разделительный поясок оформлен орнаментом «позвонок-узор» (тоно±ос ойуу). 

Можно сказать, что истоки якутского чорона на поддоне лежат, в одном случае, в обобщении форм «скифского» котла и древнейшей якутской деревянной, берестяной посуды, в другом – форм «скифского» котла и местной керамической посуды эпохи бронзы и раннего железа.  Обе эти линии могли развиваться параллельно, тем более, что общим между ними был не только «скифский» элемент, но и единые в своем облике древние формы глиняной, берестяной и деревянной посуды Якутии.

Что касается треногих чоронов, то их тулово в своей основе подражает форме тулова чоронов на поддоне, только оно более приземистое и соответственно имеет меньшее количество зональных поясков: не более пяти. Похоже на то, что эти чороны возникли позже. Среди памятников  XVIII века они встречаются реже, чем чороны на поддоне. XVII век таких чоронов не знает.

В старину основная часть церемонии открытия Ысыаха проходила непосредственно в самой урасе, в большей нарядной «могуол урасе», служившей своего рода храмом.  Церемония начиналась в присутствии избранных лиц, которые выбирались исключительно из числа мужчин.  Второй этап церемонии праздника проходил уже вне урасы – на тюсюлгэ, на этот раз в притсутствии всех собравшихся. Самые ранние сведения об этой церемонии оставил нам И.Гмелин в своем обширном описании Ысыаха, состоявшегося 31 мая (по старому стилю) 1737 года в 40 км к югу от Якутска.  В частности, им зафиксирован интересующий нас сейчас ритуал «держания вверх кубка «айах» (айах тутуута) в урасе, который занимал центральное место во всей церемонии открытия праздника.

Чороны повторяют в дереве не только формы, но и орнаменты древних горшков. На чоронах,  кроме налепных валиков имеются узоры, называемые "тоногос ойуу" - "позвоночник-узор" (рассеченный валик, по археологической терминологии), "ураса-ойуу"(зигзаг), "илим-харага" - "ячейка сети" (шахматно-шашечный орнамент), "тынгырах ойуу" - "ноготь-узор" (ногтевой защип) и др. В керамике позднего неолита, эпохи бронзы и раннего железного века Якутии можно найти аналогии многим типам существующих на чоронах узоров. Единственное, что отличает чороны от древних глиняных сосудов, это наличие ножек или поддона. Формы трехногих керамических сосудов могли быть перенесены на деревянные изделия, которые и стали называться "чоронами".

Среди архаичных треногих чоронов рассматриваемого типа встречаются экземпляры со вставными ножками. В период архаики это, по-видимому, было довольно обычным явлением. В отличие от этого мастера XIX века вырезали и ножки, и тулово чорона из цельного куска дерева. Причем ножки начинались сразу от низа тулова или же от низа тулова с небольшим захватом боковой округлости сосуда. Иногда низ тулова предварительно снабжали разделительным круглым диском, от которого и начинались ножки. Во всех этих случаях мастера умело, с большим тактом решали как форму самих ножек, так и пространство между ними.  

Иначе говоря, архаичные деревянные чороны существовали некогда в двух типах: без ножек и со вставными ножками. Об этом косвенно свидетельствует и замечание Я.И. Линденау, описавшего в 1741 - 1745 гг. якутские чороны как конусообразные деревянные сосуды без ножек [1983, с. 30]. В XIX в. Р.К. Маак [1887] так писал чороны: "Сосуды (кружки) для питья носят название атахтах чорон, т.е. чорон на ножках". Из этого можно заключить, что в ту пору бытовали чороны как без ножек, так и с ножками.

На дне некоторых чоронов можно заметить нарезные знаки, составленные из одной или нескольких  зарубок, точек, фигуры, напоминающие буквы «Ж», и изображений, которые в пиктографии якутов известны под названиями «гусиная лапка», «ураса», «след куропатки».    Аналогичные знаки мы находим среди ленских наскальных росписей, деревянных календарей и счетных палочек, бытовавших в глухих местах Якутии вплоть до сравнительно недавнего времени.  До революции у местногь населения нередко были в ходу личные и родовые тамги, у которых начертание такое же, как у вышеприведенных пиктографических памятников. Как видно из материалов, собранных в свое время А.А.Саввиным, личные тамги закреплялись за их владельцами навсегда. И если после смерти хозяина его личные вещи переходили к другому лицу, последний становился также наследником тамги покойного. Тем самым наследник обладал двумя тамгами. К сожалению, мы слишком поздно обратили внимание на знаки, нанесенные на чоронах – а они, несомненно, могут сыграть некоторую роль при попытке наметить принадлежность целого ряда чоронов их владельцам, и что важнее – авторам-создателям.

Чороны XIX века знаменуют собой одну из самых ярких страниц в истории якутского народного прикладного искусства. И как все крупные явления в культуре любого народа, они имеют свою непроходящую художественную ценность. Их очертания В.Серошевскому напоминали этрусские вазы, а присущее им художественное совершенство позволило советскому искусствоведу Н.И.Каплан вспомнить античную вазу.